Малая проза

Маленькое предисловие к маленькому рассказу
Челобака хотела почитать мою прозу?)
Публикую маленький рассказик пятилетней давности. Его вот недавно напечатали в сборнике моего университета, поэтому могу уже выкладывать в сеть.
Текст короткий, да и был написан "по заказу". Но несмотря на причины своего возникновения, он мне очень дорог.
Рассказ посвящен моему деду, Ивану Ивановичу Сипко. Он родился в 1922 году. Говорят, парней этого года рождения после войны осталось менее 5%. В  22-ом родился, к примеру, Папанов. И они с дедом внешне как-то схожи.
Прошел мой дедушка всю войну. Призвали его в 1940-м, а вернулся в 1947. Нет, не вернулся. Переехал в Ставрополь, так как в родном хуторе под Луганском было во время войны потеряно нечто очень ценное.
Сразу же в Ставрополе поступил на ветеринарный факультет, потом защитил диссертацию, в 80-х был заведующим кафедрой. Он был. Он был в моей жизни, хотя и недолго. Умер, когда мне было 9 лет. До сих пор спрашиваю себя: а что бы сказал дед, узнав что я это сделала? В общем, мой ориентир)
Челобака, буду ждать твоего мнения.

Де-да

Я старше, уже бесконечно старше тебя того, на послевоенной фотографии. Тебя того, 23-летнего, еще с полудетским лицом, смотрящим вдумчиво и ясно. Тебя, ворвавшегося в Ставрополь с одним чемоданчиком из выкрашенной в красный цвет фанеры. Тебя, сразу же поступившего на ветеринарный (что это? желание вылечить? детская мечта? Стремление к живому?). Тебя, влюбившегося в свою однокурсницу, бабушку, скромную, на фотографиях получавшуюся как бы стесненной.

Вышла ли я хоть на одной фотографии такой же? Хотя бы тенью напоминавшей вас тогдашних? Хотя бы толикой вбирающей вашу «жизнеспособность»? Хотя бы на мгновение ясной?

В этом шорохе будничных дней и пустых событий, в этой куче забытых еще до написания отчетов, в калейдоскопе рекламных вывесок и чужих визитных карточек я скольжу, не замечая весны и лета, осени и зимы. Не живу – таю, таю вместе с отведенным мне временем утренних пробуждений. Твоя ясность – мне она нужна сейчас, чтобы разобраться, выплыть, глотнуть из последних сил воздуха. И я знаю, что ты мне ее уже подарил. Вот она, лежит в глубине памяти. Да и не в глубине вовсе. Она – в этом дне, в дожде за окном и весеннем воздухе, в лесной тишине и в воскресной сосредоточенности.

Деда, я помню наши дни четче, чем те, что растворились в нынешнем феврале. Я вмиг возвращаюсь к тебе, 67-летнему, сильному, моему. Ты стоишь ровно, подбоченясь, взираешь сверху, и твои глаза, как кусочки неба, как припасенные для меня драгоценности этой бесконечной ясной сини, улыбаются, успокаивают, делают мир понятно-прозрачным, а меня – меня они любят. Мир есть все в этом миге осеннего погожего дня, в щемящей до невозможности прозрачности воздуха, в желтизне крон на фоне синего-синего неба. И в нашей улыбке на двоих.

Или вот еще, помнишь? Вверх, вверх по Ломоносова, мимо студенческой поликлиники, мимо ДкиС с его фонтанами, мимо старого, сложенного из песчаника дома, по мостовым с узнаваемыми щербинками и ямками, вверх.

И вот, на самой вершине, уже у медакадемии, мы наберем пакет липового цвета, чтобы завернуть во двор, подняться на третий этаж и позвонить в дверь – два коротких, один длинный. Бабушка впустит нас домой – в нашу маленькую вселенную с тикающим советским будильником – впустит и, конечно, обрадуется липе, заварит пахучий чай и испечет хворост. Мы будем сидеть на балконе, а ласточки где-то там, высоко, будут планировать в воздухе и перекликаться друг с дружкой:

-Тебе хорошо?

-Хорошо.

И нам на балконе хорошо. Посидим – и новости смотреть пойдем. А потом, уже ночью, к тебе придут твои кошмары, ты проснешься от собственного крика, и я услышу, как в соседней комнате бабушка шепчет: «Ну что? Опять снится? Ничего, ничего».

И на Девятое мая ты не будешь смотреть военные фильмы. Ты их никогда не смотришь. Увидеть – опять ночь не спать. А на парад пойдешь. Достанешь из шкафа шкатулку, позовешь меня: «Иди, посмотри!». А там – медали из желтого и белого металла. Звездочки с красными ободками, кружочки, напоминающие мне юбилейные рубли, значки… Ты говоришь мне, говоришь, говоришь. Рассказываешь, как каждая из них называется, когда наградили, в честь чего, но я, конечно, не запоминаю. Я смотрю на твои руки, бережно перебирающие сокровища. По ним, по твоим рукам, по твоему голосу я понимаю: это важнее бабушкиного колье, трепетно мною желанного, важнее папиной машины и маминых конспектов лекций. Это важнее для тебя. И для меня, глядящей на медали в родных руках, твоя шкатулка – важнее всего.